Время прочтения: 13 мин. Уровень сложности: средний
Один из самых распространенных грехов нашего времени — уныние. То самое, которое погружает человека в какую-то беспросветную тоску, стесняет его сердце, представляет жизнь серой и скучной. То, которое расслабляет волю, лишает сил, приводит к состоянию, напоминающему паралич. Убеждает, что ни в чем нет смысла, ничего не выйдет, что ни делай, а потому и делать не надо. И словно прикладывает к тебе какую-то страшную печать отчаяния, безнадежности: «Не спастись…».
И я не удивляюсь, когда раз за разом слышу на исповеди признание: «Батюшка, я не знаю, как мне быть. Я опять унываю!». И не только потому, что уже привык к этому. Но и потому еще, что нередко могу совершенно честно ответить: «И я тоже». Правда с одним небольшим, но существенным отличием: как быть, как справиться с этим состоянием, я знаю. И значит, если хочу, то снова справлюсь — с Божией, конечно, помощью. А я хочу…
Отчего оно вообще наступает — уныние? Иногда в него погружает самое стечение обстоятельств — тяжелых, удручающих душу, «фатальных». Нередко к нему же приводит цепь постоянных неудач (впрочем, кого-то в уныние может вогнать и одна-единственная, причем не особенно серьезная неудача). Порой оно является следствием сильной усталости, как физической, так и душевной.
Но если говорить о нас, людях верующих, то мы, помимо всех вышеперечисленных причин, зачастую унываем уже не столько от чего-то внешнего, сколько… от самих себя. Унываем оттого, что мы такие немощные и маловерные, оттого, что так удобопреклонны ко греху, так часто падаем, так часто приходим на исповедь с одним и тем же — словно под копирку ее пишем. Унываем оттого, что год за годом очень мало изменяемся к лучшему. Хотя потому-то и не изменяемся почти, что унываем…
Очень не хватает нам бодрости душевной, мужества настоящего христианского, ощущения себя не несчастной преследуемой врагом и невзгодами жертвой, а воином Христовым — пусть и терпящим подчас поражение, страдающим от ран и даже обращающимся зачастую вспять, но воином все же. Причем видеть можно, как удобно рядится эта наша слабость в одежды «покаяния», «плача о себе», «богоугодной печали».
Правда, «покаяние» это приводит не к исправлению, а к какой-то страшной зацикленности на грехах, обращенности к ним, которая не помогает с ними расстаться, а, наоборот, как бы примиряет с ними, убеждает: от них не избавиться. А плач не очищает душу, не делает ее светлее и мягче, но, напротив, истощает, обессиливает, лишает способности радоваться. И печаль совсем не похожа на богоугодную, поскольку к Богу не приближает и ревности ко спасению не прибавляет. Да и чудно было бы добрых плодов ожидать от того, что само плодом уныния является.
Я часто вспоминаю (стараюсь вспоминать), когда набегает на сердце облачко уныния, способное в одно мгновение превратиться в мрачную, черную тучу, преподобного авву Аполлоса. Патерик повествует о нем, что когда примечал он кого-либо из братии своей смущенным, унывающим то никогда не оставлял этого просто так, но немедленно вопрошал его о причине смущения и каждому обличал его сердечные тайны.
Он говорил: «Не должно быть печальным тому, кто предназначен к получению Небесного Царства. Да будут смущенными еллины! да плачут иудеи! да рыдают грешники! а праведники да веселятся!». И всегда меня это воспоминание утешает, радует, помогает от «облачка» освободиться.
Да, слов нет, к праведникам себя причислить трудно, что там — невозможно! Но разве можем мы и от предназначенности к Небесному Царству отречься, увериться в том, что для нас оно недостижимо? Если так, то что в нас христианского останется? Где тогда надежда на милость Божию, где вера в Его любовь?
Мне и другой эпизод из Патерика часто на ум приходит — тогда более всего, когда совсем на душе непросто бывает. Об ином преподобном отце, к которому пришел как-то старый солдат, чего только не натворивший за долгую и страшную, наверное, жизнь свою. И что сказал, чем укрепил его сердце святой старец? Простым, но таким красноречивым сравнением…
— Ведь и ты не выбрасываешь свой старый плащ, как бы ни был он изрублен и изодран, но чинишь, штопаешь его, снова надеваешь, потому что он тебе дорог. Так почему же ты думаешь, что Господь отвергнет тебя, хотя бы и был ты весь в прорехах и ранах греха?
…Так это отрадно — чувствовать себя этим ветхим, рваным, но снова починенным плащом. И быть уверенным, что и тебя не выбросят, не отринут, не отвергнут. Почему уверенным — да потому только, что наша неверность верности Божией не упраздняет. Он всегда верен. Всегда любит, никогда не оставляет, никогда не отнимает надежды.
А еще помогает справиться с унынием другое — не патериковое совсем. Понимание помогает простого такого факта — можно всю жизнь в этом тлеюще-унывающем состоянии провести и оттого ни жизни, ни света белого, Божьего не видеть. И так досадно от этой мысли становится, такая злость на уныние появляется, что убегает оно куда-то.
Бывает, конечно, и так, что наваливается оно как-то настолько сильно, настолько люто, что чувствуешь: еще немного — и раздавит тебя, и сил сопротивляться нет. И тут тоже помогает не патериковое вроде: у тех, кто напал на тебя, нет жалости, они не устают, они последовательны и усердны. И твои стенания о том, что нет сил, что ты «ничего не можешь», лишь раззадорят и воодушевят их. И выбор-то прост по сути: или найти силы, или пропасть. Вот и выбирай!
…Это, разумеется, все свои, человеческие средства. А разгоняет облака и тучи лишь Солнце Правды, Господь. Но когда? Только тогда, когда тянешься к Нему — из тех самых сил, которые кажутся последними.
***
Нам всем время от времени бывает плохо. Причем иногда просто плохо, а иногда – очень. Порой это бывает связано с какими-то внешними обстоятельствами – рабочими, общественными, материальными, личными; а порой всё происходит, всё зарождается внутри. Душу точно тисками стискивает, словно через мясорубку ее кто-то проворачивает, так ей тяжело и так больно. И как в первом, так и во втором случае мы нередко малодушествуем, поддаемся саможалению и совершенно, казалось бы, искренне восклицаем – вслух или про себя:
– Да почему же мне так тяжело, почему так плохо!
И не просто восклицаем, но и унываем, и печалимся, и скорбим, и даже в то состояние приходим, которое сегодня, как правило, депрессией именуется.
Хотя на самом деле вместо всех этих риторических вопросов и – тем паче – саморазрушения безоглядного стоило бы просто повнимательней, побеспристрастней в жизнь в свою всмотреться, в собственное сердце поглубже заглянуть. Сколько мы сами ошибок делаем – в отношениях с людьми, в работе той же, в ситуациях различных, в которых каждый день оказываемся! Как часто действуем неосмотрительно, если не прямо-таки бездумно, не заботясь о возможных последствиях, побочных, так сказать, эффектах своего действования. И когда они не замедляют сказаться, никак признать не желаем, что они плод наших собственных «трудов». Хотя ведь тут всё проще простого: или живи осмотрительней, внимательней, или не удивляйся результатам плачевным. Или, по крайней мере, когда оказываешься не в силах их понести, делай выводы на будущее.
То же и с сердцем нашим: мы позволяем там жить и плодиться бессчетному множеству страстей, холим и лелеем их, угождаем им, даем им возможность из маленьких змеек превратиться в огромных огнедышащих драконов. И потом, когда их дыхание опаляет нас изнутри, когда когти их рвут, кажется, в клочья душу, мы опять наивно-изумленно-обиженно недоумеваем:
– Это что же со мной такое творится!
Хотя, опять же, и тут всё сложно разве? Не оставляй сорняки расти невозбранно на почве своего сердца, выкашивай, пропалывай, в буквальном смысле слова искореняй их, не давай им заглушать доброе в тебе, не предоставляй им места, питания, удобрения – и тебе не будет так трудно, так больно, так плохо. Или кайся, когда плохо, находя в этом и вину, и оплошность свою, и будь ревностнее и разумнее впредь.
Но… Даже и внимательным и осмотрительным, и ревностным и мужественным в христианском подвиге своем тоже бывает плохо. И тоже задаются они подчас этим же вопросом:
– Почему?..
И, может быть, даже сложнее им, потому что явной, на поверхности лежащей причины они не усматривают, что конкретно исправить – не знают.
А о причине глубинной, основной самой забывают, как забывают о ней и те, у кого и прочих причин хоть отбавляй. Мы все находимся в состоянии падения, все больны одной и той же болезнью, поражены одной и той же язвой. И потому не может наша жизнь быть беспечальной. И время от времени мы обязательно будем страдать – от внешних или от внутренних к тому поводов или же от тех и других вместе. Забывать об этом ни в коем случае нельзя: предупрежден – значит, вооружен; значит, сможешь выстоять и не сломаться, помня, что боль ненадолго, что рано или поздно она оставит, отпустит тебя, надо просто потерпеть, отдавая дань неизбежному и в каком-то смысле для нас – естественному.
Но и о другом надо помнить. О том, что есть тот, кто ненавидит Бога и всё сотворенное Им, а более всего – нас. Ненависть эта стала содержанием его бытия, она чудовищна по своей силе, по своим устремлениям. И это именно враг так мучает душу, так уязвляет ее, что она еще на земле вкушает, кажется, горечь адских мучений, как бы приобщается к ним. Именно враг не только причиняет ей боль, но и старается ввергнуть в отчаяние, внушая, что это страшное состояние не пройдет никогда, станет нашим достоянием и в этой, и в вечной жизни. При этом противник Божий и наш всегда пытается внушить, убедить нас, что его нет, что переживаемое нами наше и ничье более.
И хотим или не хотим мы, брани этой, и нападений, и ран не избежать нам никак. Потому что все мы на войне – и рассеянно живущие, и те, что посерьезней, посознательней к дару бытия относятся. И кому, как не нам, христианам, знать это: сколько раз в таинстве Крещения звучит мысль о том, что мы воины – воины Христовы. А воины всегда являются особо привлекательной добычей для врага, всегда находятся в перекрестье прицела. Поэтому когда получаем удары, когда вонзаются в нас стрелы, то чего этому дивиться…
…Можно и не дивиться, можно и принимать происходящее с нами скорбное как должное – но неужели единственное, что остается, – это лишь терпеть и терпеть и терпением спасать душу свою? А если нет на это уже сил, если объята душа мраком, если промерзла насквозь от вражьего холода?.. Есть и Тепло, Которое греет всегда, и Свет, Который во тьме светит, и тьма Его объять не может. И чем тяжелее, тем ближе приникать к Нему надо, тем больше о Нем помышлять, тем сильнее к Нему стремиться. И узнавать раз за разом, как впервые, как чудо: чем хуже – тем ближе Он; чем тяжелее – тем больше Его помощь; чем невыносимее скорбь – тем слаще утешение. В этом и есть оборотная сторона нашего «плохо», наших печалей и скорбей, их сокровенный и часто ускользающий от нас смысл. Они не «почему» только лишь – они еще и «зачем». Затем, чтобы через всё это познать Его силу и любовь, чтобы научиться, когда больно и горько душе, бежать не в сторону, не в пустоту, не в себя самих, а в Его Отцовские объятия.
Источники: Правмир.ру и Православие.ру
