Игумен Нектарий (Морозов): «Иногда человек сознательно не хочет расставаться с чувством вины»
Время прочтения: 6 мин. Уровень сложности: общедоступный
— Однажды я сказала на исповеди о своем давнем грехе против ближнего. И священник, которому, видимо, стало меня жалко, сказал мне: «Бог вам это простил». И тут из меня чуть не вырвалась фраза — может быть, кощунственная: «Верю, что простил, но мне от этого ничуть не легче». Получается, что я в своем раскаянии закрываюсь, замыкаюсь от Господа и Его прощения и сужу себя сама… Это ведь неправильно?
— Здесь важно разобраться, от чего именно вам так тяжело. Зачастую тяжело бывает на самом деле не от боли за других людей, пострадавших от нас, а от того, что мы не готовы увидеть себя такими, как есть, и принять этот факт. Ведь только лишь с принятием этого факта и с пониманием того, каков ты есть, начинается какое-то изменение в человеке. Пока человек думает о себе лучше, чем он есть на самом деле, ему очень сложно измениться. Христианская жизнь начинается с состояния мытаря, который ничего в себе хорошего не видит, не смеет воззреть на Небо, стоит позади всех, считает себя хуже всех (см.: Лк. 18, 13). В идеале должно было быть так, что человек в этом состоянии приходит в храм и с этого начинается его путь к спасению: то восхождение, которое совершается через постоянное нисхождение — вниз, в глубину. Сначала видение своих грехов и своего ничтожества, а потом — глубина смирения. Погружение в глубину смирения означает восхождение к Небу. Это парадокс — через движение вниз происходит движение вверх.
Тот же, кто рвется вверх, на самом деле сползает вниз. Такой человек мучается от того, что хочет видеть себя хорошим, а он, оказывается, очень плох. Он хотел бы, чтобы люди думали о нем хорошо, а у людей, оказывается, нет никаких для этого оснований. И когда этот человек оказывается перед фактом своей вины, страшной, непоправимой, он воспринимает это как свою личную катастрофу. В определенном смысле это действительно катастрофа, трагедия. Из-за этого душа наша может погибнуть, если мы не покаемся, не изменимся. Но на самом деле в этой вине, в этом поступке проявилась, может быть, миллионная часть того, что в нас заключено. Мы страдаем от того, что у нас в одной комнате вдруг обнаружился какой-то беспорядок и другие люди его увидели, а у нас на самом деле вообще никакого порядка нигде нет. А когда ты себя самого считаешь какой-то ветошью, которую только из милости не выкидывают на помойку, тогда какие-то отдельные прегрешения станут для тебя поводом для сокрушения, покаяния и исправления, но не поводом для уныния. Уныние и печаль говорят о потребности гордиться собой, видеть себя без черных пятен; это происходит от того, что мы думаем о себе лучше, чем мы есть на самом деле.
Но вот что самое главное. Эта болезненная неспособность себя простить, даже тогда, когда и духовник вам говорит, и вы сами верите, что вас Бог простил, приводит к тому, что человек не изменяется, не исправляется. Все его силы, вся его энергия обращаются на совершенно пустое занятие — на угрызение себя, на съедание себя. А для того, чтобы измениться, нужны очень большие, сконцентрированные на этом силы. В противном случае человек, мучаясь чувством вины перед другим человеком, может быть, уже покойным, продолжает делать то же по отношению к тем, кто жив и рядом с ним сегодня. Почему? Потому что он весь там, в своем прошлом, а здесь его как бы и нет, и он не отдает себе отчета в том, что он делает здесь. А пройдет какое-то время — он будет вот так же переживать из-за сегодняшних своих поступков.
Иногда ведь человек сознательно не хочет расставаться с чувством вины. Почему? Человек — существо очень тонкое и глубокое, глубже человека ничего не найдешь; и он может в своих глубинах прятать какие-то вещи, не до конца даже отдавая себе в этом отчет. Стать другим — это трудно, это мучительно. И наша совесть нас обвиняет в том, что мы не меняемся, остаемся прежними. И нам очень трудно жить, потому что мы находимся в противоборстве со своей совестью. И у нас возникает ощущение, что мы должны себя за это как-то наказать. И мы наказываем себя чувством вины, боли, стыда. Оказывается, это легче, чем меняться, и мы это предпочитаем. Очень распространенное, как ни странно, явление.
Надо жить именно сегодняшним днем. Тем более что люди, которые уже ушли, не испытывают ни обиды, ни огорчения против нас, и для них радостью становится, когда они видят, что мы меняемся, что в отношении других людей мы уже не таковы, какими оказались когда-то в отношении их. А когда мы становимся иными, мы и мир делаем немного иным, и, значит, как-то косвенно исправляем то, что сделали в этом мире неправильно. Конечно, это нельзя рассчитать с помощью какой-то формулы, как это происходит у католиков: вот сколько я сделал зла, а вот сколько добра, вот мои должные заслуги, вот сверхдолжные, вот еще немного добра мне нужно сделать, и все в порядке со мной будет… Но тем не менее в какое-то равновесие мы свою жизнь можем привести.
Парадокс заключается в том, что на этом нельзя успокоиться. Нельзя сказать: вот это я выправил, это я восполнил, теперь у меня все хорошо. Нет, конечно, это чувство общей греховности, виновности у человека остается до самого конца. И оно ему необходимо: только оно может быть залогом того, что человек не сползет назад.
