Протоиерей Николай Стеллецкий: «Развлечения и радость в жизни христианина»
Время прочтения: 12 мин. Уровень сложности: для продвинутых
Христианство не возбраняет нам совершенно мирских удовольствий прежде всего в смысле развлечения или более или менее приятного отдохновения от трудов жизни, утешения в трудах и поощрения к трудам дальнейшим.
Тело укрепляется, как известно, пищей и сном, а душа ищет забвения своих скорбей, освежения и ободрения своих сил в других, более свойственных ей наслаждениях, хочет создать себе нечто похожее на потерянный рай. Все это естественно, даже необходимо, а потому и не может быть осуждаемо. Даже строгий аскетизм не отвергает безусловно умеренных развлечений в жизни христианина. Известно, как ответил отец христианского подвижничества, преп. Антоний Великий, некоему зверолову, смутившемуся при виде веселого и даже несколько шутливого обращения знаменитого отшельника с братией. Он подал зверолову лук и приказал натягивать его все больше и больше. Когда же тот высказал естественное опасение, что лук от этого может переломиться, то преподобный сказал ему, что так точно может повредиться и человек от постоянного напряжения, телесного или духовного, почему необходимо по временам давать некоторую ослабу, отдохновение всякому трудящемуся.
Житейские удовольствия также нисколько не предосудительны для христианина, напротив, даже позволительны и законны как естественное выражение дружелюбия и гостеприимства, или уважения к известным лицам, или какой-либо семейной и общественной радости
Какие же именно житейские удовольствия невинны и, следовательно, позволительны христианину? На этот вопрос можно отвечать известными уже нам словами ап. Павла: «Для чистых все чисто; а для оскверненных и неверных нет ничего чистого, но осквернены и ум их и совесть» (Тит. 1:15). Всякое наслаждение может иметь и благотворное и вредное влияние, смотря по нравственному состоянию наслаждающегося им человека. Удовольствие может послужить в истинную пользу только человеку добродетельному, потому что сердцу такого человеку радость всегда близка и неразлучна с ним. «Если утвердимся в добродетели, – пишет св. Иоанн Златоуст, – то ничто уже нас не будет печалить; ибо добрые надежды внушает она тем, кто приобрел ее, делает их угодными Богу и почтенными пред людьми, и дает им неизреченную отраду». Напротив, «нечестивым нет мира», – говорит Господь устами пророка Исаии (Ис. 48:22; 57:21). Отсюда прежде вопроса: грешно или нет пользоваться тем или другим удовольствием? надобно спросить самих себя: так ли мы чисты и непорочны душою, что никакое наслаждение не может возбудить в нас нечистых помыслов и пожеланий?
Все мне позволительно, но все ли покоряется мне, а не стремится к обладанию надо мною? Великая опасность чувственных удовольствий состоит именно в том, что к ним легко приобретаются привычки, незаметно переходящие в страсти. Наша чувственность жаждет наслаждений и всегда склонна к их повторению и усилению получаемых от них впечатлений. На повторении основывается привычка, на усилении впечатлений – увеличение жажды удовольствий; из той и другого вырабатывается страсть, которая совершенно овладевает нами, порабощает себе и наш разум, и нашу волю. Чем наслаждения сильнее раздражают чувственность, тем более страстною делается привычка к ним: здесь постепенно воспитываются те несчастные любители удовольствий, для которых и жизнь не мила без привычных наслаждений, которые готовы скорее расстаться с ней, чем начать борьбу с приобретенной привычкой. Но здесь вся сила зла заключается не в удовольствиях, позволительных самих по себе, а в порочной привычке к ним, побуждающей нас перейти в наслаждении ими должную меру и поработить себя им.
Все мне позволительно, но все ли может служить в назидание? Некоторые из обычных у нас общественных увеселений, как, например, театральные представления, поставляют своей целью не только эстетически услаждать и развлекать нас, но и поучать и назидать. И действительно, сценическое искусство, наглядно изображая действительную человеческую жизнь как она есть, расширяет наше познание жизни и людей, увеличивает в нас понимание их, а вместе с тем и сочувствие к людям. С этой точки зрения, прежде всего нельзя отрицать нравственно-воспитательного влияния на общество за тем родом драматической поэзии, который называется комедией. Представляя на сцене достойные посмеяния пороки и слабости человеческие, она тем самым поставляет им преграду. «Укажите, – говорит Филарет, митр. Московский, – на темный образ порока, не терзая чувства, не оскорбляя вкуса черезмерным обнажением его гнусностей… тогда можете надеяться, что пленник порока отвратит от него устыженный взор». Смешное в людях зависит не от нас; не от нас зависит и способность восприятия комического, а дана нам от Бога вместе с нашею природой. Смех, как гнев, получает нравственный характер, когда служит исправлению ближнего. Нравственная польза смеха, в смысле обличения, несомненна: люди боятся быть смешными.
Истинный художник ведет своих зрителей или слушателей к созерцанию идеала истины, добра и красоты не одним только путем положительным, но и отрицательным – горьким смехом библейского пророка; подобно живописцу, он может употреблять светлые и темные краски в известном сочетании, только бы живее и ярче изобразить основной фон картины. Точно так же несомненно нравственно-воспитательное значение для общества и другого вида драмы – трагедии, ближе всего соприкасающейся с религией. «Трагедия, – по словам Мартенсена, – должна обнаруживать божественное мироправление и наполнять нас страхом и благоговением к тем неизменным законам правды, которым подлежат человеческая жизнь и человеческие действия». О театре как о «такой кафедре, с которой можно много сказать миру добра», много и хорошо говорил наш великий писатель-христианин Гоголь, автор бессмертной комедии «Ревизор», который с высоко развитым художественным чувством и глубоким пониманием сценического искусства соединял в своем лице нравственную серьезность и религиозную настроенность. Шекспир устами Гамлета говорит: «Цель театра была, есть и будет – отражать в себе природу: добро и зло; время и люди должны видеть себя в нем, как зеркале». И по мысли Шиллера, театр должен быть «нравственным учреждением».
Драматическое искусство, как и всякое искусство, может быть нравственным и даже религиозным, если оно вдохновляется согласными с христианской религией нравственными идеями, которые имеют свой источник не в Евангелии только, но и в естественном нравственном законе, не отрицаемом христианством. Нравственность и религиозность искусства заключаются в общем духовном настроении художника, иногда даже им неясно сознаваемом и, тем не менее, оплодотворяющем весь его творческий процесс.
С точки зрения этого апостольского правила должно судить о позволительности для христианина и некоторых других светских увеселений.
И прежде всего так называемые танцы, сами по себе, как ритмическое или мимическое выражение жизнерадостности в легких и грациозных движениях тела, не суть предосудительное в нравственном отношении развлечение, в особенности для тех, кто чувствует в себе избыток молодых сил. При условии чистоты и целомудрия танец служит к возвышению чувства юности и относится к поэзии юношеской жизни, причем танцы и вообще приличны более всего юношеству. В этом именно может заключаться их известное и эстетическое, и нравственное оправдание. У евреев, как и у многих других древних народов, религиозный восторг выражался в пляске. Царь Давид в порыве этого восторга скакал и плясал пред ковчегом завета (2Цар. 6:14,16). Да и мирская радость находит свое естественное выражение в известного рода тактических телодвижениях. Пророк Иеремия от лица Божия говорит о времени возвращения евреев из плена вавилонского: «Тогда девица будет веселиться в хороводе, и юноши и старцы вместе; и изменю печаль их на радость и утешу их, и обрадую их после скорби» (Иер. 31:13).
Светское пение – удовольствие естественное и общечеловеческое, почему заслуживает даже особого поощрения. Но чтобы это удовольствие было христианским, нужно избегать песен пошлого содержания, нарушающих доброе настроение духа. Подобно пению, и светская музыка, «die edle Frau Musica» (благородная госпожа музыка), как называл ее Лютер, при условии нравственного настроения человека может возвышать и облагораживать его душу, успокаивать взволнованное страстями сердце. Известно о Сауле, что «когда Дух от Бога бывал» на нем, то при игре Давида на гуслях «отраднее и лучше становилось Саулу, и злой дух (т.е. дух уныния и тоски) отступал от него» (1Цар. 16:23).
Из так называемых общественных игр самой распространенной в наше время является игра в карты. Удовольствие, доставляемое этою игрой, может, пожалуй, состоять в том, что в ней добровольная и не слишком утомительная деятельность сочетается со случайностью, с тем, что в несерьезном смысле называется счастьем и несчастьем. Карточная игра, по словам Шлейермахера, «всегда есть признак несовершенной, низшей степени общественной жизни». Не возражая по существу против этого, мы, тем не менее, полагаем, что эта игра сама по себе не может быть названа безнравственной, и вопрос о том, может ли и в какой мере может участвовать в этом развлечении то или другое лицо, по нашему убеждению, должен быть решаем только в духе известного апостольского наставления (1Кор. 6:12; 10:23), т.е. индивидуально. Кто играет в карты лишь ради развлечения в свободное от занятий время, т.е. ради того, чтобы во время отдыха, после серьезной умственной работы, заняться в кругу добрых знакомых чем-либо более легким, но, однако же, таким, что требует некоторого соображения и искусства, тот может позволить себе это удовольствие, для него карточная игра не грех. Но кто играет в карты с недостойной христианина целью – неправедно воспользоваться чужим добром с явным ущербом для своего и других здоровья и материального благосостояния, с предосудительным желанием как-нибудь убить дорогое для него время, или кто увлекается игрою настолько, что проводит за нею все почти время, назначенное для серьезных занятий, тому играть в карты грешно, его игра уже носит совершенно преступный характер – азартной игры.
У всех народов общественные собрания связываются с застольными удовольствиями, с принятием пищи и пития. Общая трапеза всегда служила символом взаимного духовного общения между людьми (Деян. 2:42). Отсюда гостеприимство – дело весьма почтенное; еще апостолы увещевали любить братство, не забывать общения. По словам бл. Феофилакта, велико благо и «от гостеприимства, как показала Марфа, и не нужно пренебрегать им… Но гостеприимство дотоле похвально, доколе оно не отвлекает и не отводит нас от того, что более нужно». «Собрания и вечери, – говорит преосвящ. Феофан, – полезны, ибо приводят в движение замедляющееся от неупотребления развитие любви и потому возвышают и скрепляют внутренний союз всех. Тут происходит то же, что в Вольтовом столбе. Только само собою разумеется, что учреждать их надо не в угодность плоти и врагу, а в пользу духа и спасения».
